Когда за Ричардом прислали послушника, он, скрестив ноги, сидел на берегу мельничного пруда и сосредоточенно догрызал остатки большого сочного яблока.

— Тебя зовет брат Павел, — объявил посыльный, и выражение лица у него было, как у человека, вынужденного сообщить дурные новости. — Он ждет тебя в монастырской приемной. И лучше поторопиться.

— Меня? — удивленно спросил Ричард, еще не до конца переживший радость от удачно совершенной кражи. У него не было особенных причин бояться брата Павла, наставника послушников и учеников, который был человеком весьма мягким и снисходительным, но можно было попытаться избежать и его упреков. — А зачем я ему понадобился?

— Тебе лучше знать, — сказал послушник с ехидцей. — Мне он этого не сообщил. Ступай и узнаешь, если и впрямь сам не догадываешься.

Ричард бросил огрызок яблока в пруд и нехотя поднялся на ноги.

— В приемной, говоришь? — переспросил он.

Просьба зайти в такое уединенное и официальное место, как приемная, свидетельствовала о чем-то весьма серьезном, хотя Ричард не мог припомнить за собой никаких сколько-нибудь значительных проступков в последний месяц. Тем не менее, он решил держаться настороже. В задумчивости он неторопливо пошел прочь от пруда, ступая босыми ногами по прохладной траве; затем его задубелые ступни почувствовали булыжник мощеного двора, и наконец он оказался в небольшой сумрачной приемной, где наезжавшие время от времени миряне могли с глазу на глаз поговорить со своими оставленными в монастыре родственниками.

Брат Павел стоял, повернувшись спиной к окну, единственному в приемной, отчего и без того темное помещение казалось совсем мрачным. Брат Павел был высок, его коротко стриженые волосы, лежавшие вокруг бритой макушки, были все еще густы и черны, хотя монаху было уже под пятьдесят.